21:12
Неуступчивые
Автор: OWENNA6
Жанр: Гет
Рейтинг: PG-13

Пэйринг и персонажи:

Описание:
С ней — как с Геньей. Любить и ненавидеть всей душой, а оттого подавлять эмоции, потому что Санеми устал сшивать сердце гнилыми нитками.

------------------------------------------------------------

      — Сбегаешь, даже не поздоровавшись?

      Канаэ стоит на террасе, и вид у неё не то чтобы рассерженный. Канаэ вообще не свойственно открыто проявлять злость (по крайней мере, ни в бою, ни в жизни Санеми ни разу не видел, чтобы её сосредоточенная серьёзность искажалась гримасой ярости). Тем не менее, она недовольна. Или разочарована — он не слишком хорош в считывании эмоций.

      Дождь хлещет так, словно боги решили как следует прополоскать землю, и к утру все мало-мальски ходовые дороги станут похожи на хлюпающую чачу. Санеми ненавидит такую погоду: грязь и сырость мешают ходьбе, потом приходится отстирывать одежду, сушиться, греться, а это геморно. Но и сидеть в больнице дольше семи дней — сущее испытание.

      — Ты запрёшь меня ещё на неделю, оно мне надо?

      — И сделаю это исключительно в твоих интересах, Шинадзугава-кун, — Канаэ утвердительно качает головой, складывая на груди руки. — Недолеченные травмы могут дать осложнения.

      Поэтому-то он и попытался убраться из поместья Кочо до того, как старшая хозяйка объявится вслед за короткой запиской.

      — Я здоров. На мне всё, как на собаке, заживает, — Санеми, отворачиваясь от пронзительных фиалковых глаз, нахлобучивает каса и спрыгивает на размякшую землю, минуя ступеньки. В колено стреляет, и он рефлекторно припадает на него, сжимая зубы. Болеть всё равно будет долго, а расходиться по дорогам проще, чем киснуть под заботой девчачьей толпы.

      По крайней мере, это официальная причина, по которой Санеми игнорирует медицину Бабочек, ибо существует ещё одна, крайне щекотливая.

      — Шинадзугава-кун, может, ты терпеть не можешь госпитальные палаты, но в этом доме есть человек, которому ты особенно важен, — Канаэ не повышает голос, но Санеми всё равно напрягается, угадывая конец фразы. — И он был бы рад, заходи ты и просто так.

      Рука непроизвольно сжимается в кулак. Шинадзугава мрачно хмурится, отвечая молчанием. Зябкий, влажный воздух кусает за вспыхивающие скулы, и от собственной мелкой слабости он заводится больше, нежели от ноющей боли.

      — Передай ему: мне по барабану, кто там чего от меня ждёт.

      Санеми знает, не идиот. Канаэ с последнего вправления плеча вовсе не пытается скрываться: мол, тебе, такому чурбану, всё чёрным по белому написано. Причём открытая симпатия не помешала ей извалять его в траве, когда он, стряхнув воинственно протестующую медсестру, собрался покинуть поместье с едва затянувшейся раной. Впервые на его памяти вечно улыбчивая, нежная Канаэ мрачно сверкнула глазами и вломила ему по спине палкой для выбивания футонов, напоследок дав пару раз по коленям.

      С ней — как с Геньей. Любить и ненавидеть всей душой, а оттого подавлять эмоции, ибо Санеми устал сшивать сердце гнилыми нитками. Лучше не иметь связей вообще: отречься от предателя-брата, выкобениваться перед старшей Кочо, не подпускать никого слишком близко. Шинадзугава давно думает, что проклят: люди, которыми он дорожит, либо отворачиваются, либо гибнут, и он не хочет повторений.

      Однако Санеми чувствует себя скотом, хромающей походкой удаляясь в сторону ворот. Холодный дождь тарабанит по шуршащему каса, разъедает землю, хлюпает в свежей траве, и ему, несмотря на хаори, зябко. Хочется спрятать руки в длинные рукава, но на нём — лишь штопаная-перештопаная форма с кандзи на спине.

      А шестое чувство паранодиально рычит: Канаэ стоит на том же месте, следя за ним полным затаённой нежности взглядом, и Санеми хочется, чтобы фиалковые глаза наконец потухли. Чтобы она, как слабая девчонка, тихо расплакалась, и тогда в следующий раз ему окажут стандартное лечение, не задерживая ни днём долее. Уж Шинобу-то постарается.

      Санеми усилием воли запрещает себе оборачиваться.

      — Постой! На два слова, Шинадзугава-кун! — внезапно раздаётся среди шумящего ливня, и Канаэ бросается вслед с непривычной для неё отчётливостью шагов. Санеми рефлекторно оборачивается на звук и встречается с ней лицом к лицу. У неё — ни зонта, ни каса, она стоит в ночном юката и кутается в простой белый хаори. Чёлка, намокнув, липнет к белому лбу. — Пожалуйста.

      Шинадзугава мрачно глядит на неё из-под козырька шляпы, ловя себя на сиюминутном порыве сдёрнуть ту с головы и нахлобучить на чёрную макушку. Но лишь сухо бросает, принимая недовольную, надменную позу:

      — Ну, валяй.

      Её щёки вспыхивают, глаза улыбаются, и в промозглой тьме Санеми кажется, будто Канаэ источает невидимый, но осязаемый свет. Он проникает в ткань, потом — в кожу, и вот Шинадзугава снова чувствует на себе женские чары, которым так рьяно противится.

      — Здесь ты пациент, и я не устану бороться за свои решения, пока они правильны. Но есть и другая причина… — её спина идеально ровная, взгляд не бегает, плечи расслабленно опущены, но голос на последних словах пронизывает взволнованная дрожь. На фоне грохочет гроза и шумит монотонный ливень, под которым хрупкая Канаэ стремительно намокает, превращаясь в пока свежий, но уже растерявший благоухание цветок.

      — Два слова закончились.

      Повисает тяжёлая пауза. Санеми молча ждёт, когда наконец Кочо изменит вселенское терпение, и она взбесится, посылая его на все четыре стороны. Нельзя же быть настолько мягкотелой, чтобы дважды проигнорировать оскорбление! Да он бы уже после первого набил обидчику рожу.

      — Ты боишься услышать, что я люблю тебя? — она вдруг делает шаг навстречу, и они оказываются на расстоянии ладони друг от друга. Санеми рефлекторно шарахается, набычиваясь, а внутри него поднимается сущая неразбериха: в голосе Канаэ — ни намёка на злобу, лишь горечь, смешивающаяся с дежурной улыбкой. Девчонка методично загоняет его в угол, искусно играя на лопающихся нервах, и Санеми срывается, допуская ошибку.

      — Мне никто не нужен, ясно тебе? Ни ты, ни твои чувства. Я Охотник, у меня нет времени на сопливую дребедень!

      — Шинадзугава-кун, это больно, — его замешательства, торчащего изо всех щелей клокочущей агрессии, Канаэ хватает с избытком. Она, не меняя тона, снова приближается и, склонив голову набок, ловит его за кисть, невесомо смыкая на ней пальцы. Фиалковые глаза заглядывают прямо в душу, парализуя, словно яд. Она вся — настоящая отрава для его независимого существования. — Как друг ты всё-таки мог бы пощадить меня.

      Маленькая рука со следами мозолей, касающаяся нежно, словно крылья бабочки, превращает его в безвольную тряпку. Санеми только и может, что стоять столбом, пытаясь скалить зубы. А Канаэ понуро вздыхает, переставая наконец улыбаться. Вся мокрая и беззащитная, так что ему ничего не стоит грубо вырваться и скрыться в темноте. Но Санеми морщится от боли и железистого привкуса на языке, пристыженно закусив губу. Ощущение собственной вины усиливается стократно, и он задаётся резонным вопросом, как настолько утончённое создание могло выбрать неотёсанного, озлобленного мужлана вроде него.

      — Тебе кажется, что, если отталкивать всех, жить будет легче. Это неправда, — Шинадзугава вздрагивает, заторможенно наблюдая, как Канаэ прижимается лбом к его груди. Спокойно и доверчиво, а его прошибает пот, и слова последнего скомканного протеста застревают в горле. — Не гони меня, Санеми-кун. Я ведь вижу, что ты неравнодушен ко мне.

      Это конец. Когда она дышит одним с ним воздухом, смиренно просит, даже такой сухарь, как Санеми, чувствует, что должен же существовать какой-то предел необоснованной жестокости и попыткам отказаться от манящего, подкупающе незатейливого кусочка счастья.

      Спустя секунду внутренней борьбы он решительно сбрасывает с плеч хаори, стараясь ненароком не толкнуть девушку.

      — Вымокла вся. Головой вообще не думаешь, — укутывая Канаэ в подмокшую тряпку, Шинадзугава чувствует себя взволнованным, робким мальчишкой. Неловко оглаживает плечи, поправляет и, не зная, куда деть руки, неуверенно обнимает её. — Всю душу вымотала, быстрее демона в могилу сведёшь.

      — А как иначе достучаться до такого упрямца, как ты? — Канаэ, вздыхая, улыбается и обвивает руками его поясницу, прижимаясь щекой к испещрённой шрамами груди. — Санеми-кун, останься на пару дней. Я хочу сама убедиться, что ты совсем здоров.

      — Опять ты за своё... — вот же упёртая девица. Не мытьем, так катаньем заставит плясать под свою дудку. Санеми ворчит, но чувствует, как уголки губ вздрагивают в желании улыбнуться. Эта наглость, ей, если честно, очень идёт. И то, как ловко она справляется с ним, не прибегая к стычке, безраздельно пленяет. — Ладно, так и быть. Пошли, с тебя вода течёт.

      Над их головами раздаётся очередной, особенно зычный, раскат, и территория поместья резко белеет в свете молнии. Ливень за мгновение превращается в сплошную стену, и вздрогнувшая Канаэ заразительно смеётся, прижимаясь ближе. Даже на мыски приподнимается, словно от этого станет занимать меньше места под шляпой.

      — Тебе, кажется, сами боги велят остаться, Санеми-кун!

      Санеми, бормоча что-то в духе «тебе на руку даже провидение», резко приседает и подхватывает испуганно пискнувшую Кочо на руки. Она от неожиданности расцепляет объятия и хватается за его шею, едва не оглушая изумлённым восклицанием с требованием немедленно вернуть её на землю. Ну конечно, так он и послушался.

      Её тёплое дыхание опаляет кожу под ухом, и у Санеми волосы на спине встают дыбом. Он, дерзко ощериваясь с немым «раскомандовалась тут, женщина», в несколько шагов добегает до энгавы и через ступеньку запрыгивает туда, теснее прижимая к себе драгоценную хозяйку дома. Аккуратно опускает её, и Канаэ проворно отстраняется, с показным возмущением перекидывая волосы через плечо и отжимая их в руках. В её расцветшей улыбке прячется столько же радости, сколько недовольства от проделки вчерашнего больного.

      — Дурной. Хромаешь, а всё туда же. Проходи, найду тебе сухое юката.

      Санеми раздражённо фыркает, закатывая глаза. Разувается и, припадая на совсем разнывшуюся от нехилой нагрузки ногу, тихо следует за ней почти по пятам в небольшую общую комнату, где очень тепло от по-прежнему тлеющего ирори. Канаэ бесшумной походкой скрывается за сёдзи, а Санеми, опускаясь на татами, скрещивает согнутые в коленях ноги и задумчиво смотрит на красновато-чёрные угли.

      Может, ему только кажется, но вокруг всё ещё витает нежный аромат её волос.
Категория: Kimetsu no Yaiba | Просмотров: 74 | | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar